Исерсон – последний виленский пророк

Обновлено: 18 часов назад

//А.Карпинович//


Исерсо́н стоял на ступенях синагоги погребального братства, своей любимой трибуне в виленском дворе, и «рвал на куски» собравшуюся публику:

– Виленские евреи, страшитесь и трепещите! Я, последний пророк Вильно, вижу ваш конец. Когда вы спите со своими женами, то думаете, что схватили Бога за бороду?! Так я объявляю – никому не уйти от этого! Нас всех ожидает бойня! Спасайтесь сейчас! Надо бежать из Вильно! Если вы меня не послушаете, то я, раввин Исерсон, снимаю с себя всякую ответственность!


* * *

Жена Исерсона, уже давно сомневаясь в здравом уме мужа, говорила: «А не переставлена ли мебель у него в голове?»


Однажды, во время проливного дождя, она увидела, как муж за домом поливает из кружки грядку с огурцами. В другой раз, он потребовал для себя субботний чолнт[1] посреди недели.

Не в силах выдерживать подобные чудачества и далее, она побежала к Мееру Карелицу, раввину района Попла́ва, и попросила развода с мужем, объяснив причину тем, что боится жить под одной крышей с сумасшедшим. Как знать, сегодня он поливает под дождем огурцы, а завтра решит полить керосином жену, чтобы свести с нее ржавчину. Сначала эти доводы не произвели впечатления на раввина настолько, чтобы он согласился считать Исерсона выжившим из ума. Но когда она рассказала, что по ночам муж, метая гром и молнии, кричит, что Вильно вскоре будет разрушен, и надо спасаться, − раввин задумался, может Исерсон и впрямь подвинулся рассудком? Это вам не хаханьки − представить конец Вильно, а выговорить такое – и подумать страшно! Тем не менее, пришлось ещё долго причитать и жаловаться, пока она ни получила бумагу о разводе.


Исерсон кричал, что не он, а его жена не в своём уме, ибо хочет расстаться с ним, последним виленским пророком.


Когда в Бейс дин[2] стало известно, что воззвания Исерсона звучат всё чаще, а проклятия становятся всё образнее, последние сомнения в том, что с таким полным сумасшедшим ужиться нельзя, отпали.


* * *

Исерсон остался один. Он поселился в передней синагоги погребального братства и стал предводителем всех виленских сумасшедших. В городе было много блаженных всех мастей, и каждый был уникален по-своему. Например, Гедальке Хазан считал, что можно заморозить мелодии и хранить их в чайнике, аж до самого Пе́йсаха. Ро́хеле наряжалась в кринолин, крича всем, что она – придворная дама королевского двора. Шнейке ставил в синагогальном дворе два примуса и варил на каждом по яйцу, в отдельном горшочке, потому как «яйцо любит быть само по себе…»


Мойша Энгельштерн утверждал, что надо лишить Всевышнего занимаемого им трона, потому что он допускает непростительные ошибки в управлении миром.


Кроме того, Мойша имел свой собственный метод лечения катара дыхательных путей и простуды вообще. Именно это чуть не заставило Исерсона покинуть наш бренный мир. В один из пасмурных осенних дней, он, как обычно, стоял на ступенях синагоги и держал пламенную речь. Свои угрозы относительно Вильно, от которого скоро не останется камня на камне, он провозглашал, будучи одетым в рваную бурку и худые галоши.


Распалившись от собственных речей, Исерсон почувствовал, что его бросает в жар, как в разгар лета.


Вечером он сидел у Ше́йнделе в чайной, попивая бледный напиток, которым она его угостила бесплатно. Хрипота в горле от чая не прошла, и тогда за дело взялся Энгельштерн. На следующий день он повел больного раввина к реке Ви́лии, где убедил его окунуться в холодную воду.

Вытащили Исерсона одеревеневшим, как полено, и отвезли в еврейскую больницу, что на Богодельной улице, где он попал в ответственные руки доктора За́рцина.


* * *

Он лежал, как граф, на чистой больничной койке, наслаждаясь покоем и распрямляя уставшие косточки. Уже давно раввин не чувствовал под собой мягкого матраса, обтянутого белой простынёй. Служительница синагоги погребального братства, где Исерсон жил в последнее время, обеспечила его сенником, чтобы он не спал в передней на каменном полу, но соломы в том сеннике явно не доставало.

Медсестра Бэ́личка принесла Исерсону гребень, чтобы он причесал бороду. Его отмыли, вымыли голову, одели в свежую рубашку. Ему у жены-неряхи не было так хорошо, как сейчас в больнице. От такой хорошей жизни раввин перестал пророчествовать и произносить речи.

Доктор Зарцин каждое утро доброжелательно приветствовал его и спрашивал, как он себя чувствует. При этом Исерсон отвечал, что если бы не предстоящая приближающаяся гибель Вильно, то он чувствовал бы себя лучше всех на этой земле. От медсестры Бэлички доктор Зарцин узнал, что Исерсон − главный сумасшедший Вильно, который кричит и проклинает, призывая всех бежать из города, куда глаза глядят, иначе всех ждёт большое несчастье. Это и есть его сумасшествие. Но он не буйный и остерегаться его незачем.


* * *


Настал день, когда Исерсон вышел из больницы. Доктор Зарцин подарил ему своё, уже поношенное, пальто и пару, совсем новых, галош. Перед уходом раввин сказал:

– Доктор, пусть будет здоровье на всю вашу голову, и пусть в вас не нуждаются! Я возвращаюсь на синагогальный двор. Мне там нужно произнести очень важную речь. А вы сделайте всё возможное, чтобы, как можно быстрее, покинуть Вильно. Вы не представляете себе, что здесь будет твориться.

Доктор Зарцин согласно кивал головой и улыбался:

– Откуда вы знаете, что здесь будет твориться?

– Я знаю, потому что пророчество явилось мне, Исерсону. Из всего Вильно я был избран для этого.

– Тогда скажите мне, пожалуйста, что здесь будет твориться? – не сдавался доктор Зарцин.

– Не спрашивайте, доктор, не спрашивайте…

Исерсон горько расплакался. Плечи его тряслись при каждом всхлипе. Доктор Зарцин стоял растерянный, не зная, что сказать. Исерсон вытер глаза обоими кулаками и добавил:

– Пальто и галоши вам зачтутся. У меня есть только одна просьба: если вы решите убегать из Вильно, захватите с собой мою бывшую жену-неумёху. Мы разведены, но она всё же была моей женой, пусть спасётся.


* * *

Из больницы Исерсон вернулся очень изменившимся, стал соблюдать чистоту, причёсывал бороду. Пальто доктора Зарцина аккуратно висело по ночам на вешалке, рядом с рукомойником, в передней синагоги. Он нашёл ватное одеяло, которое выбросила бывшая соседка, по утрам вытирал галоши тряпочкой. Когда, благодаря милостыне, удавалось скопить несколько грошей, Исерсон нанимал бричку и ехал на вокзал − помочиться в тамошнем туалете. В синагогальном дворе находился общественный туалет, но пользоваться им для Исерсона уже не пристало.

Пророческие речи Исерсона стали более спокойными, с меньшим количеством ругательств и проклятий. Он уже не говорил так часто, только просил у Бога разума для виленских евреев, чтобы они не надеялись на чудо, а быстрее убегали, куда глаза глядят.

Но всего этого не было достаточно для главного служителя Большой синагоги, реб Хаима Гордона. У Исерсона ещё были почитатели, приходившие послушать его речи. Ступени синагоги погребального братства были недалеко от входа в Большую синагогу, и главного служку раздражал гарми́дер[3] и сборище людей по соседству. Он стал преследовать Исерсона и пугать его тем, что прогонит со двора, если тот не перестанет толкать речи и устраивать цирк. Габо́им тоже жаловались, что проход к синагоге заполнен всякими попрошайками, сумасшедшими, голодранцами и бездельниками, и всё из-за Исерсона.


* * *

Прошла зима и часть весны. Вильно не сдвинулся с места. Некоторые евреи покинули город. В основном, это были халуцим[20], те, кто прошёл специальную подготовку и уехал в Палестину, а также, несколько разорившихся торговцев. Остальные продолжали тянуть лямку, зарабатывая себе на хлеб насущный и ожидая лучших времён.

Призывы Исерсона стали бледнее. Когда он носил ветхие одежды и произносил агрессивные речи, у него была публика. Но как только он надел подаренное пальто доктора Зарцина и причесал бороду, привычный аттракцион исчез. Речи Исерсона стали более солидными и деловыми.

Настали тяжёлые дни. Польские студенты не давали сделать и шага, крича, чтобы у евреев ничего не покупали. Даже сторож Винценти, следивший за входом в Большую синагогу, обнаглел и пугал, что скоро время покажет, кто в Вильно главный.

Поэтому слова Исерсона вызывали страх и ужас. От него ожидали грубостей, которые бы прогоняли женщин, проклятий «под седьмое ребро», острого словца, какое только жителям Вильно и было под силу «переварить». А Исерсон лишь призывал убегать из города, как будто в других местах только и ждут евреев из Вильно.


* * *

В один из дней, раввин назвал себя консулом и стал выдавать визы на выезд. Он сидел на ступеньках синагоги погребального братства и раздавал, выписанные им, визы, на которых было написано следующее:

«Я, раввин Исерсон, последний пророк города, даю эту бумагу для выезда на край света. Туда можно добраться поездом или на подводной лодке. Тот, кто предъявит эту визу, не должен оплачивать проезд».

Когда он увидел, что очереди к нему, на получение виз, нет, то стал ходить по улицам Вильно и раздавать их. Евреи читали эти несколько строк, тяжело вздыхали и выбрасывали этот «документ» в ближайший мусорный ящик.

А вот у виленских сумасшедших этот «консул страны на краю света» имел успех. Все они были согласны туда ехать. Только Рохеле Придворная дама сомневалась – не хотела расставаться со своим гардеробом.

Таким образом, Исерсон посеял в синагогальном дворе мечту о дальнем путешествии. Все сумасшедшие ходили очень возбуждённые. У Шейнделе в чайной они только и говорили, что о поездке на край света.

Кроме настоящих сумасшедших, на синагогальном дворе появились евреи и еврейки, о которых не было известно, что за бзики у них в голове. В последние пару лет, до того, как пророчества Исерсона осуществились, уже невозможно было пройти через синагогальный двор, так много там собиралось сумасшедших и полусумасшедших. Весь Вильно удивлялся, откуда набралось столько малохольных.

Исерсон стал их вождём. Он опять приобрёл публику для своих пророческих речей. Случайно подошедшие, обычные люди, только краем уха услышав, о чём вещает этот пророк, тут же сожалели о потраченном времени. Но для сумасшедших и попрошаек − слова раввина имели вес.


* * *

Исерсон ходил по синагогальному двору при свете луны. Духота не давала ему уснуть. Он мог бы пройти по двору с закрытыми глазами. В каждом его уголке – от общинной бани до комнаток для ше́ймес, позади малярской синагоги, – Исерсон чувствовал себя своим.

В воспалённом мозгу раввина всплыл вид синагогального двора после исполнения его страшных пророчеств. Исерсон видел в своём воображении Большую синагогу, гордость виленских евреев, лежащую в руинах. Колонны, которые поддерживали сводчатые потолки, разломаны, пурпурные паро́йхес[4] порваны, медные двери Орн Койдеш заброшены за ба́лемер[5], дубовые скамьи беспорядочно раскиданы. В этом кошмаре, он видел развалины синагоги Виленского Гаона[21], с проломленными дверями и разбитыми окнами, и все другие, маленькие и большие, синагоги и молельные дома, разрушенные до основания.


Железные ворота, которые вели со двора к Еврейской улице, были вырваны из своих древних петель. Возле библиотеки Страшу́на, он видел в своих фантазиях разбросанные и порванные книги. Единственное дерево двора, чьи ветви заглядывали в окна чайной Шейнделе, лежало срубленным у дороги.

Исерсон сам испугался своих видений. Крик вырвался у него из самой глубины сердца. Его рыдания разорвали тишину синагогального двора. Исерсон рвал на себе рубашку и выл в небеса, как раненое животное:

– Не делай этого! Не превращай в руины мой Вильно, мой синагогальный двор, мой мир!

Остальные сумасшедшие, жившие во дворе, очнувшись ото сна, окружили своего предводителя, и, прижимаясь к нему, также обречённо рыдали в ночи.

В течение нескольких дней после страшного видения, Исерсон вообще не разговаривал. Служительница синагоги погребального братства сказала, что его сумасшествие вывернулось наизнанку: раньше оно заключалось в речах, теперь – в его молчании. Хаим Гордон, главный служитель Большой синагоги, тоже не спал той ночью. Шум и плач на синагогальном дворе разбудил его. В последнее время уже невозможно было выдерживать этих сумасшедших.

Он решил, что надо что-то предпринять. Когда в Большую синагогу прибывали важные гости, к ним сбегались все сумасшедшие и попрошайки, а это − стыд и позор для такого города, как Йерушолаим д’Лита. Когда в гости приехал художник Марк Шагал[22], он так и не смог оторваться от ватаги попрошаек. Сколько он ни давал монет, им всё было мало. Гордон, который очень дорожил честью Большой синагоги, не знал, куда ему спрятаться от стыда.

Он посоветовался со габоим синагоги, и они вместе пришли к решению о том, что нужно найти другое место для сумасшедших и их предводителя Исерсона. Пора очистить от них синагогальный двор. Исерсон запугал народ своими пророчествами о гибели Вильно. Времена и так были несладкими, а тут ещё он со своими предсказаниями. Надо найти для него и его паствы такое место, где можно было бы получить ложку супа и уголок для сна, место, где сумасшествие направлялось бы в пустоту, никому не мешая.

Один из габоим синагоги, банкир Шескин, пошёл к главе города, своему хорошему другу, и добился от него помощи в реализации их плана. По правде говоря, глава города и сам был бы рад избавиться от виленских сумасшедших. Они устраивали скандалы и вне синагогального двора.

А план был такой: расквартировать умалишённых в местечке Ольке́нинки[23], у тамошних евреев, за счёт виленского магистрата и еврейской общины, чтобы они там получали еду, питьё и постель.


* * *

В один из солнечных летних дней, всех сумасшедших синагогального двора собрали, чтобы повезти в Олькенинки. Во главе шёл Исерсон, в пальто доктора Зарцина, заброшенным на плечо. Рохеле Придворная дама нарядилась в свой кринолин, мелькая ярким пятном в разношёрстной, серой толпе мужчин.

Виленские евреи смотрели вслед маршу сумасшедших печальными глазами. Как бы там ни было, а с ними было как-то веселей. Исерсон увидел, среди провожавших, служителя синагоги Хаима Гордона и выкрикнул:

− Реб Хаим, запомните мои речи! Мы оставляем город, но придёт время, когда весь Вильно позавидует нам!

Исерсон не знал, что их ведут в Олькенинки. Ему казалось, что они идут на край света, чтобы спастись. Разрушения Вильно он уже не видел. Вместе с другими виленскими сумасшедшими раввин Исерсон был убит в местечке Олькенинки, далёком от края света.

После его смерти новые пророки в Вильно уже не появлялись. Он был последним.

[1] Густая похлёбка, традиционное еврейское субботнее блюдо из мяса, овощей, крупы, фасоли и картофеля. [2] Еврейский религиозный суд. [3] Шум, беспорядок. [4] Занавеси. [5] Возвышение в центре синагоги для публичного чтения Торы.


[20] Халуц (חֲלוּץ, ивр. – буквально «пионер»), активный участник еврейского заселения и освоения Эрец Исраэль.

[21] Виленский гаон – Элияhу бен Шломо Залман, Благочестивый гаон, раввин, каббалист и общественный деятель, один из выдающихся духовных авторитетов ортодоксального еврейства, математик. Слово «гаон» ( ‏גאון‏‎) в переводе с иврита означает величие, гордость; в современном иврите также гений.


[22] Марк Заха́рович (Моисе́й Ха́цкелевич) Шага́л

(фр. Marc Chagall, идиш ‏מאַרק שאַגאַל‏‎; 6 (7) июля 1887, Лиозно, Витебская губерния, Российская империя – 28 марта 1985 г., Сен-Поль-де-Ванс, Прованс, Франция) – российский и французский художник еврейского происхождения.

Помимо графики и живописи занимался также сценографией, писал стихи на идише. Марк Шагал приезжал в Вильно по приглашению ИВО, на открытие Музея еврейского искусства в августе-сентябре 1935 г.


[23] Ольке́нинки – Валькининкай (лит.Valkininkai; польск.Olkieniki) – местечко в Варенском районе Алитусского уезда Литвы, в 55 км от Вильно.


© Любое использование либо копирование материалов или подборки материалов сайта допускается лишь с разрешения редакции сайта и только со ссылкой на источник: www.yiddishcenter.org

Недавние посты

Смотреть все

//А.Карпинович// Наказание Тем вечером в синагоге маляров проходило собрание. С лёту закончив вечернюю молитву, взялись спорить о благотворительной кассе. Этот сезон у ремесленников не задался, поэтом

//A. Карпинович// Когда вдова Ци́ра-Лея нашла жениха для своей дочери Пе́селе, она велела новоиспечённой невесте зайти к Беньомке, их соседу, передать ему эту радостную новость и пригласить на свадьбу

Еврейский фольклор Вильно. //А. Карпинович// Рыбный рынок Вильно был переполнен. В узком проходе между ба́лиями с рыбой крутились еврейки со всей, прилегающей к рынку, округи. Женщины из Поплавы и Зар